В Петербурге давно существуют сообщества любителей подлинных старинных интерьеров, метлахской плитки, печей и предметов быта. Московская архитекторка Нелли Де тоже занимается реставрацией квартир петербургских доходных домов и популяризирует это направление в своем блоге в инстаграме.
«Бумага» поговорили с Нелли об отличиях старого фонда Петербурга, самых необычных квартирах и предметах и масштабах разрушения исторической среды.
О проекте
— Расскажите о себе — кто вы и чем занимаетесь?
— Я практикующий профессиональный архитектор, фотограф, реставратор, искусствовед, член Союза художников России, автор выставок. Я пишу книги — готовится к выходу книга «Интерьеры и быт доходных домов». Еще я проектирую и строю: у меня можно заказать консультацию по реставрации, саму реставрацию и полный дизайн-проект любого помещения и интерьера.
Я снималась и снимаюсь в различных телепередачах и подкастах: раньше это были всякие «Квартирный вопрос» и «Школа ремонта», а сейчас — телепередачи и подкасты про доходные дома.
В 2020 году друзья посоветовали мне мое увлечение старым фондом, дореволюционными домами и квартирами, отразить во что-то более деятельное и транслировать широким массам. Так я начала вести блог про историческую архитектуру «Мои парадки». Затем мне предложили вести лекции и обучать, передавать опыт. Так я уже три года читаю лекции в Москве и Петербурге. В этом году мы также запустили курс лекций про старый фонд, чтобы слушатели могли получить всеобъемлющее понимание, что это такое, какие интерьеры были до революции, из чего они складывались и как их сохранить и восстановить.
Мы обучаем всех желающих простейшим видам реставрационных работ. У нас есть мастер-классы по реставрации и расчистке. Мы боремся с распространенными страхами о том, что старый фонд — гнилой, сам развалится и что дешевле его снести, чем реставрировать.
— Как вы увлеклись старым фондом?
— Я с детства впитывала красоту старого фонда. Мой папа — коренной москвич с богатой родословной, и все мои предки жили в центре Москвы. Папа с самого детства водил меня по доходным домам и лабиринтам подъездов: ты входишь с улицы, а выходишь уже со двора, пройдешь через двор — окажешься на другой улице, и, как говорил папа, тебя никто не найдет. Мы так играли в прятки.
В моем детстве и студенчестве старинные интерьеры были неотделимы от общей среды — они были естественны, мы существовали в них и окружающая старина никого не смущала: никто не говорил, что это что-то убогое, некрасивое или тленное.
В 90-х и 00-х ситуация стала меняться и сейчас достигла пиковых масштабов: при капитальных ремонтах домов и подъездов дореволюционную метлахскую плитку меняют на дешевый керамогранит, а фигурные окна в стиле модерн и окна с витражами — на страшный и дешевый пластик.
Для меня важно хотя бы попытаться как можно больше спасти и сохранить подлинное, а также научить кого-то, как это можно сделать.
Если раньше мы считали эту среду неотъемлемой обычной частью нашей жизни, сейчас та же метлахская плитка вызывает вау-эффект: «Ура, здесь что-то сохранилось!» Такие артефакты и части интерьеров превращаются в раритет, в животных на грани исчезновения. А мы — защитники краснокнижных видов и подвидов.
О процессе работы
— Из чего состоит процесс реставрации вещи?
— Работая с интерьером, мы безусловно движемся от общего к частному и занимаемся реставрацией отдельных предметов, потому что они в исторической среде найдут свое законное место.
Так мы занимаемся предметным спасением — например, когда натыкаемся на квартиру с исторической отделкой, которую готовятся демонтировать, мы пытаемся договориться со строителями, чтобы какие-то вещи не выбрасывали.
Отдельные вещи для реставрации мы обычно не ищем — они сами приходят. Есть множество краеведов, которые занимаются поиском таких вещей — они разбирают чердаки и заброшки. В одной квартире, где демонтировали старую отделку, нам подарили заглушку самоварника от печного короба: такая вещь может показаться строителям абсолютно ненужной и помоечной, но это — очень милая вещица из царского времени.
Иногда в проект нужно прицельно найти что-то специфическое – например, родные петли для установки дверей. Все это мы ищем по интернету, на барахолках, на винтажных ярмарках.
Как правило, вещи приходят нам грязные, помятые и не имеют для хозяев никакой ценности. А мы их чистим, отмываем, покрываем лаком или другим защитным покрытием. Слава богу, что эти вещи не оказываются на помойке.
Очень часто дарят вентиляционные решетки и продухи. Сначала их нужно вымачивать в специальных растворах или гелях по типу «антиржавчина», потом покрывать лаком или воронить. Еще нам дарят оконные ручки — недавно в мою коллекцию попала лакированная дореволюционная ручка очень необычной и современной формы. Сначала мы думали, что она — советская, но оказалась, что такая передовая штука была сделана на производстве Стрекопытовой в Туле.
У нас не реставрация ради реставрации, не искусство ради искусства. Что-то я реставрирую просто для себя и собственной коллекции, но чаще всего вещи реставрируются для конкретных проектов, чтобы занять свое место. Мы стараемся, чтобы вещи не лежали под спудом — как например, в музеях. Если реставрируется дореволюционный холодильник, мы можем демонстрировать, как им пользовались до революции.
Мы — не музей, у нас нет пока сотрудничества с музеями, чтобы нам заказывали какие-то предметы. Вся наша реставрационная деятельность исключительно утилитарна, чтобы вещь служила своей цели и жила дальше своей жизнью.
— А как вы определяете ценность вещи?
— Мне присылают фото вещей на первичную оценку почти каждый день, и здесь просто важен опыт, насмотренность и некоторое количество дореволюционных каталогов. Вещь может быть копеечной, но для нас она будет ценной только потому, что она дореволюционная. Такие вещи, как заглушка от самоварника, ценны для нас сами по себе тем, что они сохранились.
Точный год вещи не всегда возможно назвать — понятно, что это конец 19-го — начало 20-го века. Иногда на предметах сантехники есть клеймо с номером партии и годом производства — например, мы покупали антикварную раковину от торгового дома Мюр и Мерлиз, на которой стоит год производства 1898.
Можно определить вещь в каталоге по внешнему виду, но еще важно изучать историю дома, в котором находятся вещи. В Москве строительный бум доходных домов пришелся на рубеж XIX-XX веков, а в Петербурге их начали активно строить уже в середине XIX века, и бум пришелся на годы после отмены крепостного права.
В Петербурге были и есть такие дома, которые перестроили из частных в доходные: в них на первых и вторых этажах сохранены интерьеры предыдущих зданий, и отделка таких помещений может относиться к первой половине — середине XIX века.
— В своем блоге вы показывали дореволюционный женский писсуар — расскажите про него.
— Сохранившаяся дореволюционная сантехника — это самая большая ценность. Такой писсуар — крайне редкая находка. В Российской империи модели унитаза делились на дамские и мужские — это было чисто российской особенностью: в английских каталогах писсуары не делились по гендеру. Писсуары с вытянутой передней частью предполагались для использования дамам, а абсолютно круглые — для мужчин.
Он был найден на помойке, и подобное обычно даже не продается. Какие-то экземпляры хранятся в музеях, и лишь изредка попадаются и те, что до сих пор функционируют в коммунальных квартирах старого фонда Санкт-Петербурга.
— Какие находки сильнее всего удивляют?
— Конечно, больше всего поражают не отдельные сохранившиеся предметы, а целые квартиры — «капсулы времени». Если интерьер на 100 % отражает ту целостность, которую заложили еще до революции, — это уникальный случай.
2025 год был богат на такие находки. В Петербурге мы находили большие барские квартиры — например, в доходном доме Барановской на Петроградке прячется совершенно уникальная машина времени: ты подходишь к старинной дореволюционной двери, отпираешь ее таким же столетним ключом с замком и оказываешься в совершенно ином пространстве и измерении — входной холл полностью отделан деревом, обставлен старинной мебелью и обстановка полностью сохранилась с дореволюционных времен.
На стенах висят дореволюционные полки, на которых сохранились вставки из царского стекла с рисунком, стены оклеены дореволюционным линкрустом — это такие рулонные обои высшего качества, которые изобрели в Англии в 1877 году. Их называли настенным линолеумом, это сложное покрытие из смеси древесной муки с льняным маслом, воском, канифолью, мелом и специальными добавками. Такая густая масса наносилась на бумагу, прокатывалась между валиками с рисунком, из-за которых на поверхности проявлялся перепечатанный рельеф. Со временем линкруст прочнеет и деревенеет и, в отличие от бумажных обоев, оторвать его почти невозможно.
В этой квартире есть передняя отделена изящной перегородкой с революционным витражом, в каждой комнате сохранилась удивительная лепнина на потолках и стенах, гостиная оформлена в стиле неорококо — это буквально дворцовая красота. Есть такие раритеты, как дореволюционные электрические автоматы, и комната, бывший будуар хозяйки с полностью родной отделкой: стеновые панели, окна, двери и аутентичный шкаф трюмо. Он с секретом: ты открываешь переднюю створку, а там потайное отделение.
Этой коммунальной квартире очень повезло — там живут неравнодушные люди, которые так или иначе связаны со старым фондом. Многие предметы в квартире жильцы бережно восстановили — например, кухонный шкаф очистили от старой краски.
— Какие главные трудности возникают в процессе работы?
— Реставрация сантехнических приборов — одно из самых сложных направлений. Специалистов очень мало, и не все понимают разницу между музейной реставрацией и реставрацией для последующего использования.
Например, когда мы нашли раковину 1898 года выпуска, на ней было много сколов и сквозных трещин. Сначала мы обратились к реставратору, который специализировался на музейной реставрации: она покрыла раковину политурным лаком — он дал блеск и идеальное состояние на вид, но он сошел бы сразу при использовании. Нам пришлось отдать на повторную реставрацию: лак сняли, поверхность обработали другими составами. При такой реставрации поверхность раковины уже не была идеальной, но ей можно было пользоваться.
Помимо раковин, реставрируют еще и ванны — они бывают не только чугунные, эмалированные, но и фаянсовые, с толстыми стенками. В Москве не берутся за реставрацию крупных сантехнических предметов — их реставрируют только в Петербурге.
О петербургском старом фонде
— Какие главные особенности есть у петербургского старого фонда?
— В Петербурге уровень сохранности и разнообразия старого фонда гораздо выше, чем в Москве и других российских городах. Это — самая главная и пока еще живая ценность. Благодаря тому, что в советское время многие квартиры были коммуналками, они до сих пор остаются капсулами времени — их не коснулась рука частного ремонта. В Петербурге до нас доходят осколки подлинного традиционного интерьера — прекрасная лепнина, столярка, окна, двери, панели, полы, мозаичный паркет, щитовой паркет, плитка метлахская, цементная, стеновые покрытия, линкруст, росписи, декор из папье-маше, дореволюционная сантехника, электрика и печи. Производство подобного сейчас стоит немалых денег.
Печи — это важная и отличительная черта петербургского старого фонда. В Москве строительный бум пришелся на время, когда уже вовсю применялось прогрессивное центральное отопление. В Петербурге печное отопление было долго очень востребовано и применялось как экономичная альтернатива центральному. Здесь сохранилось огромное количество печей — как в парадных, так и в квартирах.
Многие такие печи сейчас идут под снос: люди, покупая квартиру, не всегда готовы их сохранять, и многие еще с советских времен считают это просто пустой тратой пространства. Ко мне постоянно обращаются с просьбой: «Спасите печь». Я даже встречаю объявления «отдам печь бесплатно за демонтаж». Демонтаж такой печи — это достаточно трудоемкий процесс, требующий знаний и умений, чтобы не повредить изразцы.
Еще одно отличие Санкт-Петербурга — это витражи. Витражное искусство здесь очень развито: в той же Москве подход к интерьеру был более утилитарен, а витражи создают определенное романтическое настроение, их нельзя не заметить благодаря цвету, композиции и преломлению света, который они создают.
И еще одна отличительная черта Петербурга — это огромная вариативность рисунков напольной метлахской плитки. Она сделана из специальной высококачественной глины с добавлением редкоземельных металлов. Вся эта смесь прессовалась под высоким давлением и запекалась под высокими температурами, из-за чего получалась очень высокопрочная плитка: она не боялась ни кислот, ни стираемости, ни низких или высоких температур. Сама по себе плитка была удивительно красива — фабрики создавали огромное количество рисунков.
— От чего сейчас больше всего страдает петербургский старый фонд?
— Каждую неделю сносят прекрасные старинные интерьеры, и нам приходят призывы о помощи — соседи пытаются спасти, пристроить что-то хотя бы за бесплатно. Каждый раз для меня загадка: зачем покупать квартиру с таким уровнем сохранности интерьера, чтобы затем всё снести? Купи квартиру, где ничего не сохранилось, и твори там любой евроремонт.
Прежде всего, старый фонд страдает от демонтажа: это касается и частных квартир, и общественных помещений — парадных. Двери, окна и напольные покрытия первые летят на помойку.
Уничтожаются витражи в парадных, потому что окна заменяются на пластиковые, и витраж уже ставить некуда. Существует обходная технология, когда оставляют одну створку старого окна с куском витража, а за ним ставится пластиковый стеклопакет. Но действительно правильная практика – это полная реставрация. На мой взгляд, уничтожение витражей надо законодательно запретить, потому что мы катастрофически теряем историю.
Исчезает метлахская плитка, сбивается лепнина с потолков и со стен. Знакомый реставратор нам рассказал, как недавно заглянул в старую квартиру, где шел демонтаж, и попросил разрешение снять лепные гипсовые потолочные розетки — это сложный вид работы, и нем каждый может сделать так, чтобы при съеме розетка не сломалась. Ему отказали, и всё пошло на помойку. Ценность старой деревянной стены с дранкой, покрытой известковой штукатуркой, тоже понимает не каждый — стены сносятся, и вместо них ставят гипсокартон, пеноблок и другие современные материалы.
О сохранении старого фонда
— А почему люди так боятся старого фонда?
— Я очень много думаю над этим и пытаюсь найти ответ. Прежде всего, мы сейчас воспитаны в обществе потребления. Всё старое необходимо сломать и заменить на новое: телефон не работает – покупаем новый, ботинки порвались – выбрасываем, покупаем новые.
— А в практическом смысле сохранение старых вещей оправдано?
— В квартире доходного дома весь бытовой интерьер был устроен очень разумно и базируется на простых принципах. Например, мы сейчас можем сравнить дореволюционные двухстворчатые деревянные окна с современным стеклопакетом. Главное преимущество дореволюционных окон в том, что благодаря двойной створке между ними образуется воздушная прослойка. Это дает хорошую теплоизоляцию и звукоизоляцию. Они в этом плане никак не уступают стеклопакету. Благодаря грамотной реставрации уходят все ненужные щели и небольшие продувания.
При использовании современного стеклопакета в помещении создается герметичность: при закрытом окне нет доступа свежего воздуха, а дореволюционное окно было дышащим изделием благодаря микрощелям, которые всё время позволяли свежему воздуху в микродозах поступать внутрь. На щелевом принципе работала и дореволюционная система вентиляции в квартире: за счет микрощелевого притока свежего воздуха осуществлялся отток и постоянно циркуляция воздуха. Как только в старом фонде ставят стеклопакет, вентиляция сразу перестает работать. В старых окнах были форточки, и их можно было зафиксировать на самое минимальное и комфортное расстояние открытия. Стеклопакет такого не позволяет.
Традиционная отделка более экологична: деревянная подшивка потолков, стены из натуральных материалов и полы из массивного паркета.
Деревянные стены — это что-то из разряда жупела, которым пугают потенциальных покупателей старого фонда: «Какой кошмар, там же стены, перекрытия деревянные». На самом деле бояться деревянных стен не надо — они абсолютно сухие, прочные, звукоизоляционные. Но их просто сносят, потому что так говорят строители.
Наиболее правильная деятельность по сохранению старого фонда — это объяснить людям ценность и вдохновить их, чтобы они сами захотели сохранить. Восстановление подлинной отделки, реставрация предметов — это очень увлекательное дело. Реставрация — это не всегда дорого и сложно и не только узкие профессионалы могут этим заниматься. Есть масса реставрационных работ, с которыми человек даже без опыта может справиться сам.
Один мой заказчик приобрел прекрасную историческую квартиру на Фонтанке, чтобы отреставрировать всё, что сохранилось. Он сам раскрыл зашитые двери в квартире, сам очистил полотна и наличники, стены от краски и планирует сохранить родную штукатурку.
— Какие у вас планы?
— Очень хочется найти единомышленников для развития просветительского дела — у нас в планах есть комплексное обучение реставрации и реконструкции старого фонда. И еще хочется найти спонсоров, которые готовы вкладываться в спасение старого фонда. Потому что если мы не будем спасать, то все остальные будут рушить. Нам важно показать как можно больше готовых отреставрированных квартир, чтобы мотивировать людей.
Не обязательно иметь профильное образование, чтобы интересоваться старым фондом. Ко мне приходят совершенно разные люди: дизайнеры, архитекторы, риелторы, гиды, экскурсоводы и просто те, кто хочет развиваться в этой теме. Она так или иначе касается нас всех: просто кого-то практически, а кого-то — на уровне души и культуры.
Старинных квартир и правда продается очень много. Есть неравнодушные люди, которые покупают их и вкладываются в реставрацию. Но можно рассматривать антиквариат не только как предмет искусства, отвлеченный от жизни. Прежде всего, дореволюционные интерьеры и вещи — это то, чем смогут пользоваться наши дети и внуки.
Что еще почитать:
- Как жители «парадной Блока» борются против разрушения исторических окон. Ранее они их частично отреставрировали.
- Как соседи из Семенцов отстаивают витражи в домах. Они уже спасли один — и теперь борются за другие адреса и рисуют комикс.
