Кажется, в месяцы слякоти, мокрого снега и ливней мы только и держались, что на воспоминаниях о солнечном мае и петербургском лете. Но еще 120-150 лет назад всё было иначе. В царском Петербурге очень многие горожане лето откровенно не любили. Оставаться в столице в этот период считалось и вредным, и неприятным, и непрестижным. И на это было сразу несколько причин.
«На месте Петербурга большое черное пятно»
11 апреля 1865-го критик и очеркист Василий Боткин жаловался в письме своему другу Афанасию Фету: «Не знаю, почему противны мне здешние долгие, светлые вечера, предтечи болезненно светлых ночей. Уж по этому одному провести лето в Петербурге было бы для меня несчастьем».
Схожие мотивы видны и в отношении к теплому периоду в целом. «Светлый майский день. Петербургская природа долго и добросовестно делала усилие, чтобы показаться весенней. В результате получилась улыбка больного, которому переменяют лекарство, а с переменой дают и некоторую надежду», — писал о смене сезонов Дмитрий Мамин-Сибиряк. Ну а цитата Пушкина про северное лето как карикатуру на южную зиму, и вовсе стала хрестоматийной.
Летняя жара тоже не приносила радости. В условиях высокой влажности даже относительно высокая температура переживается в Петербурге тяжело, к тому же плотная каменная застройка препятствует циркуляции воздуха. В особенно жаркие годы, такие как, например, 1839-й, температура поднималась до +35…+37. А столица превращалась в раскаленную печь.
Вдобавок в течение всего XIX века Петербург стремительно рос, одновременно усложнялась экологическая ситуация. За несколько десятилетий крупнейшие города империи обросли краснокирпичными кварталами фабрик, окраины затянуло дымом заводских труб. Если в начале 1800-х в Петербурге жило всего 220 тысяч человек, то к концу века их было уже почти полтора миллиона. Аренда дорожала, условия в съемном жилье становились хуже: летом тесные, плохо проветриваемые квартиры превращались в непроветриваемые ловушки для жильцов. Ради новых доходных домов вырубали старые сады и пригородные леса, застраивали пустыри.
«В летнем Петербурге и даром никто не хотел бы жить. Воздух был так задымлен, что в 1914 г. летчик, покруживший над городом, рассказывал: «Петрограда вы не видите. Там, где он должен быть, большое темно-серое, почти черное пятно»», — вспоминают мемуаристы Владимир Пызин и Дмитрий Засосов.
Только когда к 1919 году (из-за Гражданской войны и кризиса) многие фабрики остановились, литератор Виктор Шкловский разглядел траву и голубое небо над городом: «Летом Питер прикрыт был синим небом. Трубы не дымили, солнце стояло над горизонтом, никем не перебиваемое. Питер был пуст — питерцы были на фронтах. Вокруг камней мостовой выкручивалась и вырывалась к солнцу зеленым огнем трава».
«Дышать нечем»
До революции в Петербурге не было центральной канализации. Отходы скапливались в выгребных ямах прямо во дворах и вывозились лишь пару в год.
«Трудно жить в Петербурге летом, в знойные дни, а еще хуже того в тихие вечера после них: дышать нечем; на улицах висит сизоватая пелена каких-то промозглых испарений, начинает пахнуть даже на лучших улицах гнилью, навозом», — писали те же Пызин и Засосов.
А вот мнение обозревателя начала ХХ века об ароматах в районе Мариинского театра: «Терпение обывателей Большой и Малой Коломны совершенно истощилось, их хотят извести невыразимейшим зловонием Крюкова канала. Он стал вонючей клоакой».
Того же мнения обыватели были о Екатерининском (Грибоедова), Лиговском и Обводном каналах. Историк фольклора Наум Синдаловский упоминает идиому «лиговский букет» — о запахах в районе Лиговки.
Медики того времени полагали, что подобные испарения являются источником заразы. Хотя на деле механизм распространения был иным, лето считалось главным сезоном эпидемий (о болезнях в дореволюционном городе можно прочитать, например, здесь), от которых петербуржцы старались убежать.
«Уезжали от эпидемий холеры, тифа, скарлатины и других заразных болезней. Так, во время жестокой эпидемии холеры 1831 года в Петергофе не было зафиксировано ни одного случая заболевания — и горожане стремились вывезти семьи в эти места — в тот год и много позже», — рассказывала исследовательница Ольга Малинова-Тзиафета.
«Мы лето жили в Питере. И много горя видели»
Еще одной причиной нелюбви к теплому сезону была толчея.
«Шум и давка на улицах делались невыносимыми. По набережным было не пройти из-за причалов со снующими туда-сюда грузчиками. Город превращался в гигантскую строительную площадку, на которой кипела работа армии пришлых каменщиков, плотников, маляров, кровельщиков. Ремонт домов; земляные работы, отравлявшие воздух миазмами почвы; улицы, перегороженные рогатками из-за починки мостовых. Город изрыт весь точно во время осады; пешеходы, конки, экипажи — все лепится к одной стороне», — еще одно свидетельство Засосова и Пызина.
Основные строительные работы всегда приходились на период с апреля по конец октября. Сроки возведения домов даже мерили не годами, а «строительными сезонами». Ради них в Петербург приезжали десятки тысяч крестьян-отходников, наводнявших город. Работяги получали по городским меркам очень мало, делали самую трудную работу, а жили в стесненных условиях — для них снимали подвалы и комнаты в «лаврах» (то есть трущобах), в каждой из которых ютились десятки человек.
«Раньше отход начинался с весны: в апреле уезжали да все лето в Питере работали, а бабы хозяйство правили. Ну а зимой дома мужики целых пять месяцев на печи валялись. Хлеба хватало до рождества, а с рождества только на летний заработок и существовали», — пояснял советский сборник статей «Революция в деревне» 1924 года.
Воспоминания об «отходе» на работу в Петербург сохранились даже в старинных частушках: «Не судите, бабы, нас. Мы лето жили не у вас. Мы лето жили в Питере. И много горя видели».
Так называемая «чистая публика» была явно не в восторге.
«Строительная деятельность в Петербурге кипит в это время во всей своей силе; новые дома быстро поднимаются, старые переделываются, надстраиваются или, по крайней мере, подновляют свой форменный, желтый цвет. Беда жильцам, остающимся в городе во время переделок их дома! Им не дадут покоя песни и крики русских мужиков, которые не любят работать втихомолку и при каждом усилии выкрикивают свое однообразное многозначащее: охо! — жаловался поэт Аполлон Григорьев — Их оглушит стук топора, ослепит пыль и известка, расстроит запах краски и других сильно пахучих веществ, которые всегда носит с собою русский мужик. Вся выгода, которую жилец получает во время работ, состоит в том, что он, если захочет, может составить удивительный словарь разных непечатных выражений, которыми так богат наш русский язык».
«Перебейся как-нибудь лето в Питере»
В результате почти все, кто мог себе это позволить, из города уезжали (и возвращались только осенью, когда никакого тепла и тем более жары давно не было).
Сигналом к началу летнего сезона традиционно служил отъезд на маневры гвардейских полков — в апреле они переселялись в ближние лагеря в Красном Селе. С отъездом гвардейцев-аристократов прекращались балы (пиковым сезоном для них, как и для светской жизни в целом считалась зима), вслед за военными собирались в путь и остальные состоятельные классы. Обладатели собственных усадеб — в загородные имения, публика попроще — на съемные дачи. Закрывался сезон в большинстве театров и опере, многие магазины и кафе тоже закрывали двери или открывались на вторых, пригородных площадках. Зато работали цирки, в которые ходили в том числе сезонные рабочие.
«Когда же переселения на дачи совершенно окончатся и настанет настоящее лето, Петербург принимает странный вид…, — писал Аполлон Григорьев — Реже раздается стук экипажей, редеют толпы, как говорится, хорошей публики».
Лето в столице считалось сезоном скуки и изоляции. «Перебейся как-нибудь лето в Питере, — наставлял сына один из героев книг Мамина-Сибиряка, — конечно, это тебе покажется скучным, но нужно примириться… Сколько есть людей, которые всю жизнь мечтают попасть в Петербург, чтобы посмотреть своими глазами на его чудеса, да так и остаются в своей глуши. Пользуйся случаем». Впрочем, юноша совету не внял: «Милый старик, как он мило ошибался… Чудеса Петербурга — верх наивности. С какой радостью я послал бы к черту эти чудеса… Да здравствует весна, любовь и… и Третье Парголово!»
Засосов и Пызин свидетельствовали, что не-отъезд на дачу ронял и престиж столичного жителя, его репутацию среди знакомых: «Во-первых, многие были готовы голодать зимой, лишь бы летом показывать, что они „не простые какие-нибудь люди, а живут на даче“. Во-вторых, сезонная плата за дачу была ниже, чем за квартиру. Это вынуждало жить за городом как можно дольше — чуть ли не до октября — и затем устремляться в город искать зимние квартиры».
Наконец, для многих теплый сезон был временем и падения доходов (из-за отъезда клиентов), и роста расходов. Снижался спрос на услуги учителей, репетиторов, швей, портных, без денег сидели многие артисты, не имеющие предложений гастролей на лето, домовладельцы теряли квартирную плату. Многие заведения из-за оттока публики и сами закрывались на лето, а их хозяева тоже уезжали на дачи. В итоге те, кто оставался в городе — повышали цены на услуги до восстановления спроса.
«В Петербурге пыльно и жарко. Я, кажется, еще никогда не приезжала сюда так рано… Петербург прямо пугает своей способностью поглощать деньги: их идет неимоверное количество, а доходов, увы, нет», — писала в дневнике дворянка и жена военного Екатерина Воейкова-Ильина.
Фото на обложке: Иосиф Оцуп
Что еще почитать:
- До революции почти в каждом дворе в центре Петербурга был туалет. А дырки от них можно было случайно встретить еще 100 лет. Как так?
